<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>


III. ПЛАТОН (продолжение)


5. Формирование понятия бытия как такового

В поздних диалогах Платона происходит постепенное выделение понятия "бытие вообще" из расплывчатой терминологии раннего периода, обозначающей, как правило, мир истинно сущих вещей. Ранний Платон в этом отношении не отличается от точки зрения досократиков, понимавших бытие чаще всего как предикат истинной. реальности, но не как субъект. Единственное исключение - элеаты - также не вполне четко различают "бытие" и "нечто сущее". Собственно, античное понимание бытия никогда не побуждало философов выделить бытие как самостоятельную ипостась, лишь у Парменида и, может быть, у Демокрита "бытие" является главным именем действительности. У Платона также скорее "бытие" есть имя мира идей, "ума", чем наоборот. Но принципиальное значение имеет то, что в качестве самостоятельной проблемы выделяется вопрос о бытии как бытии (esse qua esse, как стали, опираясь на Аристотеля, формулировать эту проблему позже). Платон обнаружил, что сияющая область бытия ничуть не понятнее, чем мрак небытия, что оба понятия - две стороны одной проблемы (Soph. 249e - 251).

Поэтому необходимо решить вопрос о природе бытия как такового (kata ten haytoy physin) (250с; ср. Phaed. 78с: о логосе самой сущности бытия). Необходимость мышления о бытии самом по себе проистекает уже (и в первую очередь) из характера чувственного мира. Вещи этого мира существуют относительно другого и для другого; следовательно, должно быть и то, что существует для себя и само по себе (Phileb. 53с-54с). Соответственно на уровне познания обнаруживаются вещи, познаваемые через чувства, и те, которые схватываются душой самой по себе (Theaet. 185e-186a). Таким образом, есть реальность, которая не может быть явлением - она всегда есть сама сущность - и которая не может быть средством - она всегда есть цель. Мир относительного бытия предполагает само бытие. Диалектика высших родов в "Софисте" показала, что бытие должно быть только бытием, именно это позволяет ему быть элементом "койнонии", сообщества родов. Например, бытие не может быть ни движением, ни покоем, но они могут быть причастны бытию: из того, что нечто есть, не следует, что оно должно двигаться или покоиться, но в то же время двигаться и покоиться - значит быть. Бытие охватывает (periechein) (250b) оба рода, но само - вне данной альтернативы, то есть не может быть ни гераклитовским, ни парменидовским (ibid.).

Зафиксировать появление проблемы чистого бытия на материале лексики сложнее. Здесь, как и всегда, Платон очень внимателен к слову, но употребляет термины так, как ему удобно в данный момент. Например, в "Софисте" (250b) to on, einai и oysia употребляются рядом как синонимы. В то же время знаменитый пассаж из "Государства" (509b) показывает, что бытие (einai) и сущность (oysia) - это не одно и то же: einai здесь, видимо, чистая способность быть, а oysia - обладающая бытием идея. Эти и ряд других уже указанных мест свидетельствуют о сознательной формулировке Платоном проблемы точного значения глагола "быть" в его философском употреблении.

Показательным аспектом платоновских поисков смысла "бытия как такового" надо признать описание этого бытия при помощи термина dynamis (сила, способность, возможность). В упомянутом месте из "Софиста", где Платон раскрывает недостаточность категорий покоя и движения для определения бытия, предпринимается попытка найти точку зрения, с которой бытие можно было бы непротиворечиво признать и движущимся и покоящимся - ведь в противном случае пришлось бы согласиться с мегариками, гераклитовцами или "людьми земли", что во всех случаях привело бы к одному результату - бытие стало бы непознаваемым. Выдвигается следующая дефиниция бытия как такового: все, что способно воздействовать или испытывать воздействие, есть действительно существующее. Существующее - не что иное, как способность (ta onta hos estin oyk allo ti plen dynamis) (Soph. 247e). Такое решение позволяет Платону стать "над схваткой гигантов", вывести вопрос б сущности из сферы определения "бытия вообще", в некотором смысле даже взять в скобки онтологические утверждения, оставив лишь вопрос о значении термина "быть" в самом общем употреблении.

Так же как впоследствии Аристотель, Платон различает проблему бытия и проблему сущности. Но, так же как Аристотель, он не исключает того, что проблема сущности окажется решающей: словами "позже, быть может... представится иное" (248а) Платон указывает на условно-методический характер своей дефиниции. Dynamis - абстрактное определение бытия, но именно поэтому оно охватывает всё относящееся к разным уровням существования, лишь бы это всё могло как-то действовать и проявляться. Это определение Платон называет достаточным (hikanon) (248с). И это выясняется в ходе диалога: поскольку из силы-способности, рожденной встречей вещей, возникают страдание (pathema) и действие (poiema), Сократу удается разрушить концепцию отъединенного от всего бытия и пустить в ход свою диалектику койнонии высших родов, доказав в конце концов, что бытие невозможно без превращения в иное и без познания (включая самопознание). Сквозь dynamis, принятую в качестве рабочей гипотезы, просвечивает, таким образом, energeia.

Многие исследователи отмечают такие особенности философского употребления dynamis, как единство действия и результата, предполагание цели, завершающей действие способности (см., напр.: {100, 360-375}). В "Государстве" Содержится размышление о природе мнения и знания, связанное с любопытным подтверждением указанных особенностей термина (477-478а): мнение и истина впервые даны нам как объекты соответствующих направленностей, поэтому без уяснения той способности-направленности, в которой содержится ее объект, нельзя понять и то, на что она направлена. Способности, определяет Платон, это "некий род существующего", в котором нельзя усмотреть чувственных качеств, но лишь "то, на что она направлена и каково ее воздействие", "каждая способность по своей природе имеет свою направленность". То единственное (ekeino monon) (477dl), что отличает одну способность от другой, - это объект и характер действия. Платон, таким образом, выделяет особую онтологическую реальность, которую нельзя назвать ни вещью, ни объектом: это - целенаправленный процесс.

Интересно, что знание оценивается как самая мощная способность, способность по преимуществу (477е1). Особенность высшей способности - направленность на бытие. В целом рассуждение стремится уточнить место мнения в структуре познания и найти соответствующую для него способность (так же как и в "Софисте", выясняется, что все отличное от истины должно иметь собственное место в структуре бытия), но в ходе рассуждения выдвинуто еще одно важное положение: пустой способности не бывает; каждая, а тем более такая мощная, как познание, имеет в себе слой, который является объективностью. Способность знания уже является бытием, хотя и не в совершенной форме. Выявление потенции бытия в "Софисте" и "Государстве" демонстрирует не только способ предельного обобщения сущего, позволяющий выйти за рамки оппозиции "вещественное - невещественное" (что, может быть, не столь уж важно для Платона), но и существенную особенность понимания инобытия, то есть всего порожденного бытием мира, особенность, состоящую в признании неразрывной связи между самодостаточной реальностью (идеями) и процессами, которые в той или иной форме причастны реальности и даже телеологически на нее направлены. В "Тимее" говорится о создании мастером идеи и силы (способности, функции, назначения) вещи (idean kai dynamin) (Tim. 28a). Два аспекта творения, которые Платон считает нужным обозначить порознь, - это облик вещи и сила ее действия. Но его анализ бытия как dynamis показал, что любой минимум функции предполагает субстанцию, а максимальная сила действия - это сама субстанция, то есть бытие.

В исследовательской литературе последних лет особое внимание привлекает еще один аспект бытия как такового, наиболее отчетливо проявившийся в "Софисте" и "Пармениде", - способность глагола "быть" выполнять различные функции в языке. В качестве логической нормы привлекается так называемая "трихотомия Фреге", по которой глагол "быть", выступая в роли связки, имеет три смысла: 1) "есть" предикации ("Сократ - мудрый"); 2) "есть" тождества ("Сократ - человек"); 3) "есть" существования ("Сократ существует"). Ставится вопрос о том, различал ли Платон эти смыслы, осознавал ли вообще вариативность глагола "быть", и каково имплицитное толкование функций этого глагола, прослеживающееся в текстах Платона. Особо проблематичны в этом отношении рассуждения в Soph. 251-259.

В зависимости от того, как и какой смысл "есть" выдвигается, по мнению специалистов, в этом пассаже, они пытаются решить вопрос о характере поздней онтологии и гносеологии Платона, установить степень верности Платона своей теории идей, принципы "койнонии" идей и т.п. Корнфорд {135, 296} предположил, что Платон выделил лишь значения тождества и существования. Малькольм {193, 130-146}, Оуэн {203, 223-267} и Гослинг {154, 213 и сл.} утверждают, что Платон не выделял экзистенциальное значение "есть". Гослинг пишет, что из-за употребления метафоры причастности (metechein) Платон не изолировал с ясностью "есть" как копулу (связку) и "есть" в экзистенциальном смысле - из-за понятия "великого рода" бытия {154, 220}. Рэнкмен {222, 84-90} полагает, что Платон вообще не ставил проблему экзистенции, а лишь доказывал, что все имеет свой определенный способ бытия, причем einai он употреблял таким образом, что специального выделения копулятивного (предикативного) и экзистенциального смыслов не понадобилось. Кан {173, 65-69} утверждает, что экзистенциальный и предикативный смыслы "есть" не различались не только Платоном, но и вообще никем в древнегреческой философии. Гатри {158, 5, 149-151} полагает, что Платон признавал различие смыслов тождества и экзистенции, на что прямо указывает текст Soph. 255c3; понятие же "причастности" было формой употребления третьего значения - предикативно-копулятивного.

Акрил {109} считает, что Платон в Soph. 251-259 открывает функцию бытия как связки. На основе платоновского анализа двух противоречивых высказываний о движении (256а10-с4) Акрил делает вывод о том, что решение антиномии обусловлено следующими допущениями Платона: 1) там, где "есть" употребляется как связка, оно может быть заменено, с точки зрения Платона, на metechei; 2) там, где "есть" - обозначение тождества, "не существует" можно заменить на "причастно иному в отношении...". Тем самым, по Акрилу, Платон показывает различие между "есть", употребляемым для связи двух понятий, и "есть" ("не есть"), которое выражает понятие тождества (или различия). "Причастность", таким образом, выполняет у Платона работу связки, а "тождество" или "различие" обозначает понятия. Платон, подчеркивает Акрил, рассматривал выдвинутую дистинкцию как решающий довод против своих оппонентов, интерпретировавших каждое "есть" как обозначение тождества. Ссылаясь на замечание Росса о том, что Платон употребляет koinonia, koinonein, epikoinein, epikoinonia, proskoinonein в двух различных конструкциях - с родительным и дательным падежами, где первое употребление значит "участвует в", а второе - "сочетается с", Акрил приходит к выводу относительно двух соответствующих групп выражений: koinonein, употребляемое с генетивом, утверждает то, что некоторый эйдос "есть" то-то и то-то, то есть что одно понятие включается в другое. Дативная же конструкция указывает на связь эйдосов. Таким образом, Платон употребляет глагол koinonein в двух различных смыслах. Окончательный вывод Акрил формулирует так: "...глагол metechein с его вариантами играет в философском языке Платона роль, соответствующую роли связки в обычном языке;...Платон выявляет... различие между связкой (metechei...), значением тождественности (metechei taytoy...) и экзистенциальным значением estin (metechei toy ontos)" {109, 218}.

Ряд замечаний по поводу концепции различения смыслов "есть" у Платона сделал Прайер. Он согласился с тем, что Платон различал три типа утверждений, соответствующих классификации Фреге, но возразил против распространения этого различения на смыслы употребления глагола "быть" {215, 199}. Платон, по его мнению, употребляет "есть" в единственном смысле - как "участвует в..." и не отличает этот смысл от других {215, 201, 206}; показательным при этом является то, что Платон не видит никакой двусмысленности в "не есть", что не было бы возможно при допущении двусмысленности "есть" {215, 207}. Прайер полемизирует также со статьей Кетчума {175}, в которой Платону приписывается отход в "Софисте" от своей теории форм в сферу нейтрального концептуального анализа. Прайер настаивает на том, что в "Софисте" дается не логический анализ проблемы предикации, а дальнейшее развитие платоновской теории идей. Платоновские построения в "Софисте" имеют онтологическое значение и касаются не утверждений об абстрактных объектах, а толкования бытия {215, 208, 210; ср.: 158, 5, 159}.

В качестве бесспорных итогов пересказанной выше полемики о многозначности "есть" в "Софисте" можно отметить выявление сознательного и глубокого анализа Платоном антиномий, возникающих в связи с употреблением глагола "быть" как философского понятия. Платон искусно построил такой способ описания "койнонии" идей, который позволил избежать антисфеновского парадокса предикации, сохранить требование непротиворечивости [25] и дать в то же время обоснование множественности бытия. Однако аналитика "есть", данная в "Софисте", вызвала такое разнообразие противоречащих друг другу и при этом достаточно аргументированных толкований, что возникает вопрос о том, только ли особенности текста, с его своеобразной полулогичностью и полуметафоричностью, виновны в этой разноголосице. Так ли уж несомненна та логическая норма, которая избрана интерпретаторами "Софиста"? Трезвое замечание по этому поводу сделано Прайером в конце его статьи {215, 211}; предполагая, что "есть" содержит три не сводимых друг к другу значения, мы навязываем античному мыслителю не обоснованную самим характером греческой онтологии дистинкцию. В самом деле, не только у Платона, но и у Аристотеля с его тезисом о многообразии значений сущего единство смысла "быть" является условием его философской значимости. Для того чтобы иметь много функций, глагол "быть" должен иметь одно значение. Философская проблема значения "быть" не решается трихотомией Фреге [26], ее может решить только ответ на вопрос о том, почему "есть" может выполнять функции и связки в суждении, и индикатора существования, и отождествления.

6. Границы бытия

Все, что сделал Платон, уточняя и переосмысливая понятие бытия, выработанное его предшественниками, было направлено на задачу преодоления тупиков, в которых застряла онтологическая мысль. Учение об идеях преодолевало трактовку бытия как пустой, легко отождествимой с "ничто" абстракции; учение об инобытии - представление об абсолютной оторванности бытия от чувственного мира. Бытие как определенность и как источник определимости вообще - таков был вариант Платона. Но тем самым был поставлен вопрос о границах бытия, существующих в силу собственной природы бытия, то есть не как внешняя чуждая стихия, а как необходимое свойство самоопределенности истинно сущего.

Естественно, что вопрос о границах бытия тождествен вопросу о структуре умопостигаемого мира. Для Платона и античного платонизма этот вопрос имел первостепенное значение, потому что строение бытия становилось не только общей рамкой универсума, но и формулой, по которой разворачивалось и воплощалось любое отдельное сущее. Платон решает эту проблему (так же, как и все остальные) не системой однозначных понятий, а несколькими внутри себя последовательно разработанными семантическими "мирами", имеющими один и тот же предмет описания, но не предполагающими тем не менее какого-то общего знаменателя. Платон (и это подтверждается его седьмым письмом) не считал, видимо, правильным закреплять одну систему знаков за темами, которые он полагал наиболее существенными. В данном случае мы имеем две темы, каждая из которых выражена несколькими способами. Одной, "нижней", границей бытия является материя, второй, "верхней", - сверхбытийное единство. Тема материи раскрыта по крайней мере в четырех планах: "неопределенная двоица" (aoristos dyas) ("неписаное учение"); природа "иного", порождающая многообразие уровней бытия ("Софист"); "беспредельное", противостоящее "пределу" ("Филеб"); "пространство", дающее место рождению ("Тимей"). Тема сверхбытия - в следующих четырех: солнце-благо ("Государство"); беспредпосылочное начало (там же); "ум" как причина смеси ("Филеб"); демиург ("Тимей"). Такая группировка весьма дискуссионна, но имеет основания.

Ряд проблем, условно здесь обобщенный как тема "материи", решается Платоном на двух уровнях: первый уровень, собственно онтологический, обнаруживает необходимость "теневой" стороны бытия, без наличия которой само понятие бытия становится противоречивым; на втором уровне решается вопрос "физической" возможности овеществления бытия. Онтологический статус материи анализируется Платоном в разбиравшихся выше конструкциях "Софиста" и "Парменида" и в теории предела и беспредельного, изложенной в "Филебе". Пифагорейские построения "Филеба" перекликаются с тем, что нам известно о "неписаном учении" Платона (agrapha dogmata) (см., например, у Аристотеля: Met. I 987b) [27]. Материя как элемент структуры космоса рассматривается в "Тимее". Если онтологический аспект материи достаточно ясно вырастает из проблем традиции и задач платонизма, то концепция "Тимея" продуцирует скорее вопросы, чем ответы. Во многом это вызвано композиционной сложностью и образно-языковой многослойностью диалога [28], но и сама загадка материи, "темного и трудного для понимания" вида сущего, как замечает Платон (49а), ставит неслучайные преграды перед истолкователями.

Дело в том, что материя, по Платону, принадлежит к тому элементу универсума, который принципиально алогичен. До материи мы доходим лишь с помощью какого-то "незаконнорожденного умозаключения", ее существование почти невероятно (52b). Тем не менее Платон дает насыщенное описание "третьего вида" сущего, используя едва ли не все свои изложенные способы иллюстрации: биоэротическую (мать, кормилица), техническую (масса, "как бы сито"), грамматическую ("то", "это"), пространственно-геометрическую (место, пространство) аналогии. Привлекается и строго философский термин - "необходимость". С точки зрения способа постижения материя имеет две характеристики: она "грезится" и "незаконно мыслится". Поскольку материя, как говорили неоплатоники, есть зеркало бытия, попробуем посмотреть, как отражается в ней содержание этого понятия.

Бытие необходимо имеет границу, за которой теряются его собственные признаки: определенность, мыслимость и т.д. Чувственный мир не может быть таковой границей, ибо частично совпадает с бытием. Граница эта (что строго доказано в "Пармениде") должна быть "иным" бытия. Если она не будет положена вовне (онтологически), то останется внутри (онтологически), и это превратит бытие в собственную противоположность. Необходимость границы, за которой бытие отказывается от себя, имеет и "физическое" проявление. Точнее, сама граница есть возможность "физического" - это не что иное, как "место" (chora). Однако chora - это не физическое пространство, она вечна, нерушима, невоспринимаема и немыслима. Физическое пространство - ее проявление сквозь становление, которое в ней совершается. Немыслимость "хоры" понятна - ее открыли еще элеаты и даже доказали это (Зенон). Но чувственная невоспринимаемость - открытие Платона: действительно, ни протяженность, ни место не даны непосредственно; дана плоскость и заполненность. "Хора" всегда ускользает от прямого взгляда, но неизбежно воображается "как во сне". Она столь же невероятна, сколь и необходима. Но есть у нее и общие с бытием черты - вечность и нерушимость, и это делает связь обоих начал сверхвременным онтологическим союзом. Бытие вечно находится в самом себе, но так же вечно - в чем-то другом, что и являет мир рождения. Материя, как показано в статье Т. Ю. Бородай, оценивается Платоном в качестве начала, заслуживающего имени "это", то есть носителя качеств, что соответствует аристотелевской концепции материи-подлежащего {15, 56}.

Но то же преимущество имеет и эйдос. Притом эйдос - это не внешняя механическая причина, а смысловой источник рождения вещи. Однако и "хора" - не абстрактная пустота, а мать-кормилица, обитель, небезразличная к тому, что в ней (см. семасиологический анализ термина, выполненный Т. Ю. Бородай, в: {16}). В некотором смысле бытие и материя ближе друг к другу, чем каждое из этих начал - к чувственному миру. Возможно, подтверждения этому есть в картине устройства космоса, данной в "Тимее". Космос есть сфера, но сфера создается границами и очерченным ими пространством. "Хора" простирается и дает в себе место космосу, невидимо присутствуя в каждой его точке, подобно гесиодовскому хаосу (о связи "хоры" и "хаоса" см. у Н. И. Григорьевой: {38, 55, 65, 92}). Но в двух - в центре и на периферии - "местах" сферы пространства не может быть. Сферическая граница космоса является ближайшим подобием внекосмической парадигмы, то есть бытия как такового; ее плоть, тип движения, характер связи с душой суть правящие образцы для внутренних сфер космоса. От периферии к центру убывает сходство с образцом, подобие бытию уступает место нарастающей интенсивности становления. Хотя геометрически сфера сжимается, и места становится меньше, онтологически оно увеличивается, ибо рождения становится больше; поэтому "хора" неоднородна и мало похожа на ньютоновское пространство. Таким образом, в центре сферы должно быть больше всего "хоры". Так оно и есть: Платон называет Землю "кормилицей" и "старейшим и почтеннейшим из божеств, рожденных внутри неба" (40с). Земля, конечно, это не сама "хора", но по крайней мере ее физический коррелят.

Далее происходит не вполне, казалось бы, логичное завершение удаления от парадигмы: в центре космоса помещается мировая душа; именно оттуда она распространяется по всему космосу и вокруг него (34b). Душа эта - "первенствующая и старейшая по своему рождению и совершенству" (34с). Отвлекаясь пока от вопроса о составе души, заметим, что она, будучи тем, что "совершеннее всего рожденного" (37b), занимает самое почетное место в космической сфере - в центре, то есть там, где нет уже "хоры", и в то же время рядом именно с ней. Поскольку она не является телом, локализация такого рода достаточно логична. Чтобы расширить круг ассоциаций, вспомним, что пифагорейцы помещали в центр космоса Гестию; что Платон сближал Гестию с "сущностью"; что в "Критии" упоминается славнейшая обитель Зевса как находящаяся в центре мира, из которой зримо все причастное рождению (121с); что Филолай называл центр мира "крепостью Зевса". Итак, странным образом ближайшее к бытию и отдаленнейшее оказываются рядом. К этому казусу придется вернуться немного позже, когда речь пойдет о сверхбытийной границе бытия. Пока же обратимся к вопросу о составе души как посредницы между бытием и космосом. Душа, как явствует из 35а-b и 37а-b, есть амальгама из тождественного, иного, а также смеси того и другого. Прикасаясь в своем вечном движении к каждой вещи, душа познает подобное подобным и произносит беззвучное слово относительно связей вещи со своими элементами души. Круговращение души - как бы космологический аналог диалектики "Софиста". Душа, так же как и бытие, по своей природе не способна вступить в такое соединение; внешняя сила демиурга - единственный объединяющий принцип смеси.

Примерно такая же классификация "всего возникающего" дана в "Филебе": беспредельное (apeiron), предел (peras), сущность, порожденная их смесью (oysia), и причина смеси (aitia tes mixeos) (27b-с; 30b). Однако полной ясности ни в отношении характера смеси, ни в отношении роли творца фрагменты не дают. Примечательной их чертой является преимущественное обозначение словом oysia именно смеси двух начал. У пифагорейцев соединение предела и беспредельного рождает монаду, которая в свою очередь разворачивает из себя все числа. У Платона, видимо, среднее звено системы есть единица бытия, и не исключено, что идеи-числа, о которых идет речь в "неписаном учении", порождаются именно этой сущностью. В упомянутом свидетельстве Аристотеля говорится о промежуточной роли чисел, связующих идеи с предметами: числа как бы создают структуру чувственного мира, но и сами, в отличие от идей, не существуют вне этой структуры; чисел столько же, сколько исчисляемого ими, а идея всегда уникальна. (Любопытно, что в Tim. 35b говорится о единой идее всей смеси. Возможно, впрочем, что это словоупотребление не имеет терминологического смысла.) Поскольку у Платона числа-посредники - это не что иное, как геометрические сущности [29] (и это также согласуется с пифагорейской доктриной), еще значительнее представляется роль "хоры" в организации космоса. Она не только разделяет, но и связывает. Аристотель отметил эту двусмысленность, излагая "неписаное учение", и возразил против приписывания материи функции нумерического дробления идеи (чем положил начало длительному спору о "принципе индивидуации").

Таким образом, "нижний" предел бытия - материя - является необходимым условием самого бытия и причастного бытию становления. Поскольку материю можно рассматривать в некотором смысле как функцию бытия, то материя будет иметь столько обликов сколько уровней бытия будет найдено в космосе. Два наиболее обстоятельно изображенных вида материи - иное "Парменида" и "хора" "Тимея" - представляют соответственно онтологический и физический уровни самоограничения бытия. Делимое иное "Тимея" и беспредельное "Филеба" - нечто среднее между этими видами потому что они являются, с одной стороны, внутрикосмической материей, с другой - принципом, а не конкретным ее проявлением. Зыбкость данных дистинкций не мешает усмотреть общую природу перечисленных аспектов материи в том, что она есть негатив бытия. Но какова роль негатива для самого бытия, какова степень самостоятельности материи - все это вопросы, которые не только стоят перед историком философии, но и стояли перед послеплатоновской философией. Поэтому к ним придется возвращаться в ходе данного исследования.

Переходя границу, о которой шла речь, бытие отказывается от себя. Но есть граница, переходя которую бытие превосходит себя. Наличие этой границы - "верхнего" предела бытия - Платон обнаруживает и доказывает с такой же, как и в случае с материей энергией прямого указания на открытую сферу и уклончивостью неоднозначностью ее описания. Проблема трансценденции возникает уже на уровне бытия как такового. Хотя бытие - не что иное, как пресловутый Платоновский мир идей, внутренняя его структура изображена Платоном чрезвычайно неясно. По сравнению с темой отношения бытия к становлению "география" мира идей едва намечена. С одной стороны, бытие должно быть множественным, и каждый его элемент не должен сводиться к другим. С другой же - если мир идей вообще есть нечто, то он должен иметь свой принцип единства; принципом единства для каждого множества является эйдос; следовательно, должен быть эйдос всех эйдосов. Но тогда он будет элементом множества эйдосов и не сможет стать объединяющим началом. Отсюда следуют два вывода: мир идей не самодостаточен и нуждается в основе (вывод крайне парадоксальный, что не всегда замечают, ведь идея есть то, что существует само по себе) и, далее, следующий вывод: внутри мира идей должна быть иерархия идей по степени общности и самодостаточности. Экспликация последнего вывода у Платона практически отсутствует, хотя в "Филебе" и "Софисте" мы найдем и идею блага, выраженную тремя высшими идеями - красоты, истины и соразмерности (Phileb. 65a), и пять великих родов. Неясен также вопрос о месте идеи бытия вообще в данной иерархии: несмотря на приведенные выше платоновские замечания о бытии как самой общей идее, двусмысленность самого выделения бытия как идеи ставит ряд проблем, а описание сферы действительного бытия, которое дано в "Пире" и "Федре", скорее окончательно затемняет ответ, чем дает решение, ибо занебесное бытие можно понять и как бесструктурный континуум, и как "созвездие" высших принципов. Что же касается вывода о необходимости основы бытия, то он реализован Платоном в немногих, но выразительных текстах.

Прежде всего отметим то знаменитое место из "Государства", где говорится о благе как высшем начале (509b). Благо относится ко всему познаваемому, как Солнце - к видимому. "Оно же дает им и бытие и существование, хотя само благо не есть существование, оно - за пределами существования, превышая его достоинством и силой" (alia kai to einai te kai ten oysian hypekeinoy aytois proseinai, oyk oys-ias ontos toy agathoy, alleti epekeina tes oysias presbeia kai dynamei hyperechontos). Здесь постулируется основа бытия, порождающая все сущее, но сама уже выходящая за пределы бытия. Тем самым бытие получает "верхний" предел. Но чем является это начало? Уже сам вопрос демонстрирует бессилие любого ответа. "Является" оно бытием: бытие, будучи сущностью чувственных явлений, само - явление по отношению к сверхсущему. Но нам ведь нужно знать то, что за явлением. На вопрос, что есть сверхсущее, мы уверенно можем ответить: бытие, потому что "есть" для сверхсущего - это уровень, которому он дает силу существования. Само же оно уходит не только от познания, но даже и от вопроса.

Введенная таким образом тема трансценденции становится постоянным предметом размышлений западной онтологии; уже ближайшая история платонизма показала, как много возможностей и вместе с тем проблем скрыто в этом необходимом, но крайне проблематичном шаге мышления. Остается не вполне ясным, как сам Платон понимал соотношение бытия и блага. Благо, говорил он, - по ту сторону сущности, оно не есть сущность. Обычно отсюда выводят заключение о том, что благо есть небытие в смысле сверхбытия. Конечно, апофатический смысл текста бесспорен, но поскольку в нем дана дистинкция бытия (to einai) и сущности (oysia), причем сказано, что благо дает вещам и то и другое, но превышает оно лишь сущность, то, строго говоря, мы не можем с уверенностью сказать, что благо нельзя назвать бытием, хотя ясно, что оно - не сущность. Кроме этого чисто апофатического указания на роль трансценденции в структуре универсума Платон дает и катафатические, положительные характеристики высшего начала: в метафорически-символическом плане он сравнивает его с Солнцем и вообще дает в "Государстве" целый ряд оптико-световых метафор - в конце шестой и в седьмой книге, посвященной в основном проблеме умопостигаемого мира (миф о пещере, 514-519b; "истинный день бытия", 521с); в понятийно-символическом плане он называет его благом. Речь идет здесь о благе как таковом; все же конкретные блага, к которым всегда стремятся все души, суть лишь его предчувствия (505е).

То, что наиболее адекватным именем абсолюта оказывается благо, свидетельствует о завершении долгого процесса рождения телеологии. В платоновской онтологии идеи являются не только формальным принципом, но и благом для вещей. Платон разворачивает интуицию единства мышления, существования и добродетели, явно содержавшуюся в сократизме и подразумевавшуюся в космологических построениях досократиков, в иерархию уровней универсума.

Новым шагом является то, что не только идеи выполняют роль цели и блага. Сами идеи находят завершение в высшем начале, которое, не существуя, делает возможным все сущее. Ученик Сократа вполне последовательно рассматривает предел бытия как благо, но ни Сократ, ни Парменид не говорят, что благо превышает бытие. Поэтому проведенная Платоном граница меняет статус существования: если трансценденция в определенном смысле может быть названа бытием (ведь Платон даже употребляет в этом отношении слово "идея"), то "сущностью" (так же как и "эйдосом") ее назвать нельзя, она не является определенностью и приобретает ее, лишь соприкасаясь с идеями. Но отсюда следует, что мир сущностей, на всех его уровнях, не полностью тождествен добру; благо не "существует" (так же как идей "нигде" нет), следовательно, бытие уже не сливается с абсолютными характеристиками универсума. Даже безусловное для Платона тождество истинного знания и бытия оказывается в свете проведенного различия под вопросом, ведь по сократовскому завету знание становится самим собой тогда, когда оно знает добро; это - самый точный вид знания. Платон же показывает, что идея в качестве сущности еще не есть благо, и познание не может остановиться на этом уровне, хотя, продвигаясь выше, оно перестает быть знанием. Таким образом, Платон открыл некоторую неполноценность бытия, и это имело серьезные исторические последствия.

Исследователи показали, что высказывание о благе, содержащееся в "Государстве", связано не только с онтологией, но и с этическими, социальными, эстетическими мотивами учения Платона [30]. Однако ни одно из этих значений темы блага, включая этическое, не является ведущим. В противном случае возникло бы противоречие между определенностью значения и трансцендентностью блага. Пожалуй, единственное "свойство", которое можно приписать благу, не нарушая апофатических запретов, - то, которое задается логикой иерархии: мы видим, как с продвижением "вверх" нарастает аутентичность каждого слоя универсума (от того, что всегда иное, к тому, что само по себе, к бытию). Но и бытие есть не вполне аутентичная себе реальность, оно совпадает с мышлением и, следовательно, с законом, а поэтому ограничено необходимостью, пусть даже своей собственной; благо же является окончательным, сверх закона лежащим совпадением с собой. В этом смысле наиболее подходящими его именами будут именно благо (поскольку через него все находит свое место и цель) и единое (поскольку оно обосновывает даже сам принцип единства). Бытие же для Платона слишком тесно связано с пределом становления мира, с определенностью существования, то есть с сущностью, чтобы совпасть с благом. Платон, правда, уходит от прямого различения бытия и блага, разграничивая благо и сущность, но, видимо, это обусловлено стремлением избежать софистического парадокса отождествления высшего начала с небытием, тем более, что уже имел место горгиевский прецедент. Из сказанного следует еще один вывод: абстрактное указание на то, что дохристианская философия не знала принципа личности, опровергается {по крайней мере) вышеизложенной генологией (учением о едином) Платона. Возникшая в ходе эволюции западноевропейской культуры идея личности как абсолюта и как индивидуума коренится в античной духовности, и для того чтобы размежевать эпохи, мало такого общего критерия, как понятие личности.

При оценке генологии Платона часто остается в тени та ее сторона, которая посвящена доказательствам присутствия единого в мире существования. В результате иногда возникает иллюзия разорванности абсолютного и относительного. Платон настойчиво подчеркивает, что все имеющееся на том или ином уровне универсума имеется через присутствие бытия и единого. Уже в 509b говорится о благе как источнике сущего, что подкрепляется аналогией с Солнцем. Далее излагается тема arche anypothetos (что переведено А. Ф. Лосевым как "беспредпосылочное начало"; см. 510b; 511b-с). Данное начало - не только аксиома всех аксиом, но и в силу этого связующий элемент всего диалектического движения мысли. "Гипотезы" (как бы ступеньки, опираясь на которые мышление дотягивается до того или иного эйдетического уровня) могут выполнять свою роль только потому, что сами имеют основу в безосновном, так что без причастности единому в любом шаге мышления знание было бы невозможным. Следует учесть, что "беспредпосылочное начало" - гносеологический коррелят единого-блага. Поэтому речь идет еще и о том, что безосновность последней основы фиксируется актом мышления, хотя это и нельзя назвать актом познания. Другими словами, и единое и бытие обязательно, хотя и не в непосредственном виде, присутствуют в душе.

Из этого и того, что выше было сказано о dynamis, следует, что, по Платону, не только низшее должно быть причастно высшему, но и высшее всегда должно сохраняться в низшем в виде "динамической" возможности. Об этом говорит и знаменитая платоновская мифологема припоминания (anamnesis) душой того чистого бытия, которое открывалось ей во время ее движения в надлежащей сфере. С этим же связано заключительное рассуждение о бессмертии души в "Федоне" (100-107): решающим доказательством оказывается уяснение онтологической связи души и вечно живого бытия, заключающейся в том, что душа есть не просто проявление сущности жизни, но и сама жизнь, а потому бессмертна (см. особенно 106b-е). Непосредственное присутствие высшего в низшем, доказываемое в "Федоне", выходит за рамки теории бессмертия. Как замечает А. Ф. Лосев, "тут дело - не в душе, но просто в бытии" {58, 434}, "бессмертие души в логическом смысле только пример для более общего и более широкого учения об идеях" {там же, 432}. Какая именно общая мыслительная схема была открыта в "Федоне", показал С. Л. Франк. Он, кажется, первым из толкователей Платона отметил тождество четвертого доказательства в "Федоне" и так называемого "онтологического аргумента", или доказательства бытия бога, исходящего из понятия бога {98, 444-450}. "Логическая природа так называемого "онтологического доказательства" независима от специального применения его к бытию бога... Эта логическая сущность... состоит в том, что утверждается наличность такого содержания знания, в отношении которого бытие и мыслимость, или "существование" и "сущность", настолько неразрывно связаны между собой, что невозможно признавать вторую, не признавая вместе с тем и первого" {там же, 438-439}. Анализируя четвертый аргумент и сопоставляя его с плотиновским трактатом IV, 7 {там же, 451}, С. Л. Франк показывает, что Платон фактически уже выдвинул онтологический аргумент, сыгравший значительную роль в истории учения о бытии своим обоснованием неизбежности присутствия бытия в мышлении.

В сказанном выше содержится мысль о том, что "верхний" предел бытия не только ограничивает его, но и пронизывает всю структуру мыслимого и чувственного космоса. Однако Платон недвусмысленно указывал на принципиальное различие бытия и сверхбытия. В "Филебе" и "Тимее" не менее определенно, чем в "Государстве", очерчена область, охватывающая (в смысле реriechein) и превосходящая все истинно сущее. Четыре онтологических принципа в "Филебе" суть предел, беспредельное, смешение и причина смешения, которая соединяет не склонные к соединению принципы. Сама причина трактуется весьма неопределенно, но в общем выстраивается иерархия, в которой с уверенностью можно на первое место поставить благо как высшую причину (20d; 59е-61а; 65а), на второе - ум как творящую причину, который почти совпадает, по выражению Платона, с высшей причиной (31а), на третье, уже с меньшей вероятностью, душу (30d). Бытием в этой иерархии можно назвать в некотором смысле предел, в некотором - смесь, в наибольшей мере - ум, но высшая причина есть сверхбытие. Из 30b следует, что причина смеси, пребывая во всем, ни с чем не отождествляется и оказывается силой, сообщающей бытию жизнь и цельность. Отсюда мотив исцеления и врачевания, вплетающийся в онтологическую конструкцию. (Ср. место из "Политика" (293b-с), где врач стоит выше врачебного искусства, ибо может применить его к индивидуальности каждой ситуации; также "Законы", где врач делает все ради целого, ибо все возникло ради целого, чтобы осуществилось присущее его жизни блаженное бытие, 903b-с.) В "Тимее" бытие - также не высшая реальность, но лишь парадигма творения, над которой стоит творец (48е). С точки зрения "Тимея" эйдос уже не обладает собственной творческой силой. Но здесь не обязательно видеть противоречие с более ранними концепциями Платона, ведь общая постановка задачи, решаемой в ранних диалогах, не требовала детальной дифференциации уровней умопостигаемого мира; поэтому в эйдосе сливались и бытие и творец. Наглядный пример перехода от общего к конкретному уровню анализа, от достаточного в одних теоретических условиях к необходимому в других дает Платон в 48с-49а, где вводится понятие "третьего вида". Таким же образом и выделение из бытия творческой силы как высшей субстанции есть лишь движение от уровня к уровню в пределах единой теории.

Так же как и в "Филебе", не вполне определенным представляется соотношение "демиурга" и "ума"; во всяком случае, демиург не равен уму-парадигме и тождествен уму-творцу (47е). Ему приписываются черты, решительно отличающие его от безличного мира эйдосов: демиург благ и желает всему добра (29е-30а), ему присуща связующая сила (35b) и воля, стоящая выше рационального основания (41а). В свете различения творца и бытия особый оттенок принимает соотношение демиурга с материей. Если для эйдоса материя - ekmageion, пластическая масса, в которой отпечатывается образ, то для демиурга парадоксальным образом ее статус повышается, она - равноправный партнер "диалога" (47е-48а). Любопытно, что слово "сила" употребляется применительно к демиургу, когда речь идет об объединении частей мировой души; когда же описывается сочетание ума и материи (необходимости), то "сила" употребляется в отношении действия материи, ум, напротив, обращается к материи с разумным убеждением; их отношение - не только борьба, но и "сочетание". В данном тексте материя выступает как "необходимость" (anagke), и это показывает не только инертность материи, но и характер ее оппозиции: демиург свободен, его творчество не обусловлено внешней силой, внутреннюю же бессмысленно описывать в терминах необходимости. Таким образом, свобода, которую можно найти в космосе, свобода человеческого выбора, всегда присущая душе по природе (ср. также божественную игру в шашки, Legg. 903d-904е), имеет сверхкосмический образец.

Неясно, какова степень самостоятельности материи. Это одна из самых трудных проблем интерпретации Платона. При всем богатстве изобразительных средств "Тимей" именно на этот вопрос не дает ответа. Платок изображает характер сочетания творца и материи, показывает, что будет с миром без вмешательства демиурга (Politic. 269с-274d), но точной субординации этих начал не дает, и о ней можно лишь догадываться, сопоставляя учение о свободе создателя по "Тимею" и диалектику единого и иного по "Пармениду". Между тем от решения этой проблемы зависит ответ на исключительно важный для западноевропейской онтологии вопрос: в чем заключается причина зла и лжи, которые принципиально чужды природе бытия? У Платона мы не найдем указаний на материю как на источник зла или лжи, зато в "Софисте" ложь выводится из своекорыстного произвола некоторых душ, а небытие является лишь ее возможностью; в "Законах" (896d-897d) и во многих других диалогах, касающихся психологии, ответственность за зло возлагается на душу, как космическую, так и индивидуальную. Поэтому более обоснованным будет рассмотрение проблемы зла в контексте темы свободы, которая восходит к свободе творца, но, оставаясь свободой, может быть присвоена душой и употреблена для блага части, а не целого.

Еще одно изменение перспективы, возникшее вместе с постулированием "верхнего" предела бытия, связано с переоценкой созерцания истинного бытия, каковое вне темы трансценденции оценивалось как результат восхождения ума по ступеням логической необходимости. Эмоционально насыщенное описание такого результата в этом случае легко понять как черту поэтики Платона. Но принцип сверхсущего открывает другую сторону умозримого бытия: бытие - это чудо, thayma. Путь, ведущий через основы-гипотезы, привел к безосновному, в свете которого "быть" оказывается чудом, причем не чудом чего-то, а чудом как таковым. Отсюда понятно, почему для Платона изумление - начало философии (Theaet. 155d), а для Аристотеля - и ее конец (Met. I, 982b 11-20).

7. Онтологические открытия Платона

Вслед за Сократом, открывшим, что нашей опорой в поисках истины должна быть реальность, не сводимая ни к человеку, ни к природе, но данная нам как истинное бытие, причастность к которому возможна через добро, Платон делает предметом своих теоретических забот этот род действительности, противопоставляя его как то, что всегда существует, тому, что всегда рождается, и как то, что познается через себя, тому, что познается через другое. Платон выяснил, что эту действительность нельзя отождествить ни с одним из типов элементарности, известных досократикам. Ее элементами являются не качества и не количества, а смыслы, для которых качества и количества суть материал. Имена, образованные от глагола "быть", оказались самыми удобными способами обозначения этой действительности. Это, вероятно, обусловлено тем, что глагол "быть" :играл в языке роль, сходную с той, которую выполняла обнаруженная действительность в системе умопостигаемого космоса.

В этой связи был поставлен вопрос о бытии как таковом. Платон, продолжая линию элеатов, признал бытие самостоятельной и высшей по отношению к чувственному миру реальностью, но, для того чтобы решить антиномии предшествующей философии, он предпринял принципиально новое толкование бытия. Чтобы объяснить многообразие мира, Платон и само бытие понимает плюралистически. Чтобы сохранить принцип единства бытия, он конструирует диалектику высших родов сущего, которая ставит бытие вообще и его отдельные виды в отношение особого "сообщества", радикально отличающееся от родовидового подчинения в будущей формальной логике. Для того чтобы преодолеть редукционизм и догматизм "физиков", Платон трактует бытие как целевую причину и методологическую основу. Для преодоления элейско-мегарской метафизики - вводит понятие инобытия, а для преодоления релятивизма софистов обосновывает бытийное происхождение границы истины и лжи.

Сохраняя принцип тождества бытия и мышления, открытый Парменидом, Платон понимает его не как слияние, а как нахождение высшего в низшем; и хотя высшему всегда требуется место в низшем (так ум находится в душе, душа - в теле, тело - в "хоре"), тождество допускает и обратное прочтение: все содержащее направлено на содержимое, низшее - на высшее, а потому высшее, даже не будучи познанным, неизбежно присутствует в низшем, например истина - в мышлении.

Обосновав необходимость пределов бытия, которые при всем их таинственном сходстве являются двумя полюсами онтологической иерархии, Платон трактует бытие скорее как источник бесконечной динамики универсума, чем как царство вечной неподвижности. Даже бытие в свете этой динамики перестает быть пределом становления, и оказывается, что абсолютная граница, одна, это граница единого и его отрицания; остальные же границы иерархии если и не совсем условны, то, относительны. При всем этом Платон строго соблюдает стабильность собственного смысла "бытия" как первотворения, парадигмы и предела становления телесного мира. На всех уровнях становления воспроизводится последовательность перехода от рождения к бытию, а от него - к благу. Где единство, там так или иначе присутствует бытие; где бытие, там совпадение вещи со своей сущностью, с эйдосом. Эйдос как достоинство и благо ставшего сущего оказывается не только формой низшего, но и формой того, что выше оформленности: эйдос не только располагает множеством, но и сам принадлежит к распоряжающейся им силе; в этом отношении он и ее форма.

Аналогичным образом через бытие вообще дано благо вообще. Вещь, дозревая до статуса бытия, до совпадения с собой, выясняет не только "что" она есть, но и "для чего" она; высшим знанием является знание добра, при котором истина дана не через иное, а через себя. Тот же переход от знания сущности к видению блага осуществляется и на уровне бытия вообще. Соответственно выход за пределы сущности как таковой и на этом уровне будет высшим актом самообретения. Платон изображает сверхсущее благо не просто как "высшее", но как высшее именно по отношению к бытию, и это позволяет мысли, остающейся в рамках бытия, косвенно судить о сверхбытии. В этом отношении идея блага не так уж апофатична; находимое в каждом человеке соотношение ума и сверхумной воли, то есть личностного начала, есть адекватное подобие связи высших субстанций. Сверхсущее - основа того, что в бытии проявляется как свобода и личность, как разграничение эссенциального и экзистенциального, как предел теоретического. В качестве последнего оно есть чудо, но, конечно, не то, которое произвольно нарушает каузальность. Оно - результат правильной и строгой последовательности мышления, обнаруживающего свой собственный предел.

Нетрудно найти предпосылки этой концепции бытия в архаической философии греков, но надо отметить и то, что преобладающая роль телеологии в построениях Платона, своего рода онтологический утилитаризм, пусть.даже предельно очищенный, позволяет говорить об отходе от чисто греческих идеалов, о самоотрицании эстетического космизма или о проявлении того, что всегда было его скрытой оппозицией. С другой стороны, преодолев кризис философии сократовской эпохи, Платон восстановил исконное досократовское понимание бытия как источника любой положительной реальности. То, что бытие тождественно разуму, Платон доказывает многократно и разносторонне. Но в ряде текстов обосновывается и то, что бытие есть жизнь, движение, душа, что, будучи истиной, красотой и соразмерностью, оно низводит в мир благо, что в меру своей причастности к бытию вещи становятся все конкретней, индивидуальной и свободней, уходят все дальше от абстрактного однообразия. Это едва ли не главная интуиция платонизма.



<<< ОГЛАВЛЕHИЕ >>>
Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)